Неточные совпадения
На что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный
разговор лучше всякого блюда».
— Позвольте, почтеннейший, вновь обратить вас к предмету прекращенного
разговора. Я спрашивал вас о том, как быть, как поступить, как
лучше приняться… [Далее в рукописи отсутствуют две страницы. В первом издании второго тома «Мертвых душ» (1855) примечание: «Здесь в
разговоре Костанжогло с Чичиковым пропуск. Должно полагать, что Костанжогло предложил Чичикову приобрести покупкою именье соседа его, помещика Хлобуева».]
Разговор сей… но пусть
лучше сей
разговор будет в следующей главе.
В голове просто ничего, как после
разговора с светским человеком: всего он наговорит, всего слегка коснется, все скажет, что понадергал из книжек, пестро, красно, а в голове хоть бы что-нибудь из того вынес, и видишь потом, как даже
разговор с простым купцом, знающим одно свое дело, но знающим его твердо и опытно,
лучше всех этих побрякушек.
Так как
разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем
лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме.
Чичиков так занялся
разговорами с дамами, или,
лучше, дамы так заняли и закружили его своими
разговорами, подсыпая кучу самых замысловатых и тонких аллегорий, которые все нужно было разгадывать, отчего даже выступил у него на лбу пот, — что он позабыл исполнить долг приличия и подойти прежде всего к хозяйке.
О чем бы
разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином заводе, он говорил и о лошадином заводе; говорили ли о
хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Тетка на
разговоры по углам, на прогулки Обломова с Ольгой смотрела… или,
лучше сказать, никак не смотрела.
В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто
лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок
разговоре.
— Стива говорит, что гораздо
лучше давать деньги, — продолжала между тем Долли начатый занимательный
разговор о том, как
лучше дарить людей, — но…
И все
разговоры были
хорошие; только в двух местах было не совсем хорошо.
Все эти хлопоты, хождение из места в место,
разговоры с очень добрыми,
хорошими людьми, понимающими вполне неприятность положения просителя, но не могущими пособить ему, всё это напряжение, не дающее никаких результатов, произвело в Левине чувство мучительное, подобное тому досадному бессилию, которое испытываешь во сне, когда хочешь употребить физическую силу.
— Мы говорили с вами, кажется, о счастии. Я вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой,
хорошим вечером,
разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Иль вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?
— Возьмем на прицел глаза и ума такое происшествие: приходят к молодому царю некоторые простодушные люди и предлагают: ты бы, твое величество, выбрал из народа людей поумнее для свободного
разговора, как
лучше устроить жизнь. А он им отвечает: это затея бессмысленная. А водочная торговля вся в его руках. И — всякие налоги. Вот о чем надобно думать…
Ассоль спала. Лонгрен, достав свободной рукой трубку, закурил, и ветер пронес дым сквозь плетень в куст, росший с внешней стороны огорода. У куста, спиной к забору, прожевывая пирог, сидел молодой нищий.
Разговор отца с дочерью привел его в веселое настроение, а запах
хорошего табаку настроил добычливо.
«
Лучше всего вам кухлянку купить, особенно двойную…» — сказал другой, вслушавшийся в наш
разговор. «Что это такое кухлянка?» — спросил я. «Это такая рубашка из оленьей шкуры, шерстью вверх. А если купите двойную, то есть и снизу такая же шерсть, так никакой шубы не надо».
Иногда на другом конце заведут стороной, вполголоса,
разговор, что вот зелень не свежа, да и дорога, что кто-нибудь будто был на берегу и видел
лучше, дешевле.
— Это проворная, видно, птица! — сказал винокур, которого щеки в продолжение всего этого
разговора беспрерывно заряжались дымом, как осадная пушка, и губы, оставив коротенькую люльку, выбросили целый облачный фонтан. — Эдакого человека не худо, на всякий случай, и при виннице держать; а еще
лучше повесить на верхушке дуба вместо паникадила.
— Нет, уж я
лучше пойду к ним, — сказал Нехлюдов, испытывая совершенно неожиданно для себя чувство робости и стыда при мысли о предстоявшем
разговоре с крестьянами.
Когда мы окончили осмотр пещер, наступил уже вечер. В фанзе Че Фана зажгли огонь. Я хотел было ночевать на улице, но побоялся дождя. Че Фан отвел мне место у себя на кане. Мы долго с ним разговаривали. На мои вопросы он отвечал охотно, зря не болтал, говорил искренно. Из этого
разговора я вынес впечатление, что он действительно
хороший, добрый человек, и решил по возвращении в Хабаровск хлопотать о награждении его чем-нибудь за ту широкую помощь, какую он в свое время оказывал русским переселенцам.
Он боялся, что когда придет к Лопуховым после ученого
разговора с своим другом, то несколько опростоволосится: или покраснеет от волнения, когда в первый раз взглянет на Веру Павловну, или слишком заметно будет избегать смотреть на нее, или что-нибудь такое; нет, он остался и имел полное право остаться доволен собою за минуту встречи с ней: приятная дружеская улыбка человека, который рад, что возвращается к старым приятелям, от которых должен был оторваться на несколько времени, спокойный взгляд, бойкий и беззаботный
разговор человека, не имеющего на душе никаких мыслей, кроме тех, которые беспечно говорит он, — если бы вы были самая злая сплетница и смотрели на него с величайшим желанием найти что-нибудь не так, вы все-таки не увидели бы в нем ничего другого, кроме как человека, который очень рад, что может, от нечего делать, приятно убить вечер в обществе
хороших знакомых.
Но все-таки г-же Б. пришлось бы иметь довольно хлопот, быть может, и некоторые неприятные
разговоры; надобно было бы одолжаться по чужому делу людьми, услуги которых
лучше приберечь для своих дел.
— Да полноте вам толковать о своих анализах, тожествах и антропологизмах, пожалуйста, господа, что-нибудь другое, чтоб и я могла участвовать в
разговоре, или
лучше давайте играть.
— Мне хочется сделать это; может быть, я и сделаю, когда-нибудь. Но прежде я должен узнать о ней больше. — Бьмонт остановился на минуту. — Я думал,
лучше ли просить вас, или не просить, кажется,
лучше попросить; когда вам случится упоминать мою фамилию в
разговорах с ними, не говорите, что я расспрашивал вас о ней или хочу когда-нибудь познакомиться с ними.
Другим результатом-то, что от удешевления учителя (то есть, уже не учителя, а Дмитрия Сергеича) Марья Алексевна еще больше утвердилась в
хорошем мнении о нем, как о человеке основательном, дошла даже до убеждения, что
разговоры с ним будут полезны для Верочки, склонят Верочку на венчанье с Михаилом Иванычем — этот вывод был уже очень блистателен, и Марья Алексевна своим умом не дошла бы до него, но встретилось ей такое ясное доказательство, что нельзя было не заметить этой пользы для Верочки от влияния Дмитрия Сергеича.
Лопухов собирался завтра выйти в первый раз из дому, Вера Павловна была от этого в особенно
хорошем расположении духа, радовалась чуть ли не больше, да и наверное больше, чем сам бывший больной.
Разговор коснулся болезни, смеялись над нею, восхваляли шутливым тоном супружескую самоотверженность Веры Павловны, чуть — чуть не расстроившей своего здоровья тревогою из — за того, чем не стоило тревожиться.
— Ваше величество, — отвечал мещанин, — я к себе теперь не пойду. Прикажите
лучше меня запереть в острог.
Разговор мой с вашим величеством не останется в тайне — меня убьют.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время
разговор шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли попасть в прежний
хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
— Я на собственном вашем восклицании основываюсь! — прокричал Коля. — Месяц назад вы Дон-Кихота перебирали и воскликнули эти слова, что нет
лучше «рыцаря бедного». Не знаю, про кого вы тогда говорили: про Дон-Кихота или про Евгения Павлыча, или еще про одно лицо, но только про кого-то говорили, и
разговор шел длинный…
— Ни-ни, я имею свои причины, чтобы нас не заподозрили в экстренном
разговоре с целью; тут есть люди, которые очень интересуются нашими отношениями, — вы не знаете этого, князь? И гораздо
лучше будет, если увидят, что и без того в самых дружелюбнейших, а не в экстренных только отношениях, — понимаете? Они часа через два разойдутся; я у вас возьму минут двадцать, ну — полчаса…
Он еще успеет перемениться; ему много жить, а жизнь богата… а впрочем… впрочем, — потерялся вдруг князь, — насчет подкопов… я даже и не понимаю, про что вы говорите; оставим
лучше этот
разговор, Ипполит.
Больная привязалась к доктору и часто задерживала его своими
разговорами. Чем-то таким
хорошим, чистым и нетронутым веяло от этого девичьего лица, которому болезнь придала такую милую серьезность. Раньше доктор не замечал, какое лицо у Устеньки, а теперь удивлялся ее типичной красоте. Да, это было настоящее русское лицо,
хорошее своим простым выражением и какою-то затаенною ласковою силой.
— Главное-то вот в чем, Марко Данилыч, — продолжала Дарья Сергевна. — Прислушивалась я давеча к ихним
разговорам — да никак не могу обнять их разумом. Что-то уж оченно мудрено, а
хорошего, кажись, немного. Хотите — верьте, хотите — не верьте, а Марья Ивановна Дунюшку смущает.
— Не видишь разве, тятенька, что Дуня ничего не может теперь придумать…
Лучше эти
разговоры отложить до другого времени.
— Вот до чего мы с вами договорились, — с улыбкой сказала Марья Ивановна. — В богословие пустились… Оставимте эти
разговоры, Марко Данилыч. Писание — пучина безмерная, никому вполне его не понять, разве кроме людей, особенной благодатью озаренных, тех людей, что имеют в устах «слово живота»… А такие люди есть, — прибавила она, немного помолчав, и быстро взглянула на Дуню. — Не в том дело, Марко Данилыч, — не невольте Дунюшки и все предоставьте воле Божией. Господь
лучше вас устроит.
Все замечают, что он слегка осовел. Беспрерывно вытирает платком глаза и распяливает их пальцами, чтоб
лучше видеть.
Разговор заминается; матушка спешит сократить «вечерок», тем более что часы уже показывают одиннадцатый в исходе.
— Дура ты, дура! — возражала она, — ведь ежели бы по-твоему, как ты завсегда говоришь, повиноваться, так святой-то человек должен бы был без
разговоров чурбану поклониться — только и всего. А он, вишь ты, что!
лучше, говорит, на куски меня изрежь, а я твоему богу не слуга!
За обедом повторялись те же сцены и велся тот же
разговор, что и в Малиновце, а отобедавши, все ложились спать, в том числе и сестра, которая была убеждена, что послеобеденный сон на весь вечер дает ей
хороший цвет лица.
Без дела слонялись по парадным комнатам, ведя между собой бессвязные и вялые
разговоры, опасаясь замарать или разорвать
хорошее платье, которое ради праздника надевали на нас, и избегая слишком шумных игр, чтобы не нарушать праздничное настроение.
— Так-то
лучше, — сказал Лихонин, садясь. —
Разговор будет короткий, но… черт его знает… как к нему приступить.
— Правда твоя, — молвила Манефа. — Так будет
лучше… Не хотелось бы только с Аркадией отправлять. В
разговорах лишнего много от своего ума наплетет.
С этим путейцем-романистом мне тогда не случилось ни разу вступить в
разговор. Я был для этого недостаточно боек; да он и не езжал к нам запросто, так, чтобы набраться смелости и заговорить с ним о его повести или вообще о литературе. В двух-трех более светских и бойких домах, чем наш, он, как я помню, считался приятелем, а на балах в собрании держал себя как светский кавалер, танцевал и славился остротами и
хорошим французским языком.
В тех маскарадах, где мы встречались, с ней почти всегда ходил высокий, франтоватый блондин, с которым и я должен был заводить
разговор. Это был поляк П., сын эмигранта, воспитывавшийся в Париже, учитель французского языка и литературы в одном из венских средних заведений. Он читал в ту зиму и публичные лекции, и на одну из них я попал: читал по писаному, прилично, с
хорошим французским акцентом, но по содержанию — общие места.
Лучше бы ты вовсе об этом не начинал
разговора…
— Ох, нет, нет… не говори этого, — испуганно зашептала Олеся. — Я не за себя, за тебя боюсь, голубчик. Нет,
лучше ты уж об этом и
разговора не начинай совсем.
И французский язык, и что я большая дура, и что содержательница нашего пансиона нерадивая, глупая женщина; что она об нашей нравственности не заботится; что батюшка службы себе до сих пор не может найти и что грамматика Ломонда скверная грамматика, а Запольского гораздо
лучше; что на меня денег много бросили по-пустому; что я, видно, бесчувственная, каменная, — одним словом, я, бедная, из всех сил билась, твердя
разговоры и вокабулы, а во всем была виновата, за все отвечала!
Из
разговоров старших я узнал, что это приходили крепостные Коляновской из отдаленной деревни Сколубова просить, чтобы их оставили по — старому — «мы ваши, а вы наши». Коляновская была барыня добрая. У мужиков земли было довольно, а по зимам почти все работники расходились на разные работы. Жилось им, очевидно, тоже
лучше соседей, и «щось буде» рождало в них тревогу — как бы это грядущее неизвестное их «не поровняло».
Но всего милее ему было поболтать о женщинах, и так как я, по нелюбви моей к
разговорам на эту тему, не мог быть
хорошим собеседником, то он иногда даже огорчался.
— Какой? — отвечал Александр, — я бы потребовал от нее первенства в ее сердце. Любимая женщина не должна замечать, видеть других мужчин, кроме меня; все они должны казаться ей невыносимы. Я один выше, прекраснее, — тут он выпрямился, —
лучше, благороднее всех. Каждый миг, прожитый не со мной, для нее потерянный миг. В моих глазах, в моих
разговорах должна она почерпать блаженство и не знать другого…
— Я объясню вам это впоследствии, но если вы с предубеждением, то, значит, я в вас ошибся, и нам
лучше прекратить этот
разговор.